Неточные совпадения
Смутное
сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания — всё соединялось в
общее впечатление радостного чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это
общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на
сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым,
общим всем секретарям, скромным
сознанием своего превосходства пред начальником в знании дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.
У него
сознание это происходит не из свободного стремления содействовать
общему благу и проистекающего от того чувства любви и благодарности к той власти, которая несет на себе заботы об этом благе.
Японец имеет
общее с китайцем то, что он тоже эгоист, но с другой точки зрения: как у того нет
сознания о государственном начале, о центральной, высшей власти, так у этого, напротив, оно стоит выше всего; но это только от страха.
Это
общее и роднящее чувствуется на вершинах духовной жизни русского и польского народа, в мессианском
сознании.
Чувство это не имело ничего
общего ни с первым поэтическим увлечением, ни еще менее с тем чувственным влюблением, которое он испытывал потом, ни даже с тем чувством
сознания исполненного долга, соединенного с самолюбованием, с которым он после суда решил жениться на ней.
Общее заключение Гартмана (к главе «Die religiöse Funktion als Gefühl») [Религиозная функция как чувство (нем.).] таково: «Ценность религиозного чувства содержится не в чувстве как таковом, но в бессознательном процессе мотивации, в котором оно сигнализирует как симптом резонанса в
сознании, а ценность этого процесса мотивации заключается в фактическом результате, который оно производит» (53).
Из кафоличности, как
общего качества религиозного
сознания, следует, что в религиозном
сознании, по самой его, так сказать, трансцендентальной природе, уже задана идея церковности, подобно тому как в гносеологическом
сознании задана идея объективности знания.
Само собою разумеется, то, что отлагается в
сознании в форме мифа, вступая в
общее человеческое
сознание, затрагивает все способности души, может становиться предметом мысли, научного изучения и художественного воспроизведения.
Трансцендентное в самом
общем смысле, т. е. превышающее всякую меру человеческого опыта,
сознания и бытия, вообще «этого мира», дано в первичном религиозном переживании, поскольку в нем содержится чувство Бога, — это есть основная музыка религии.
Находится ли что поверх или вне бытия, мы не можем знать имманентным
сознанием, ибо бытие есть самое
общее определение имманентности, недаром имманентизм разных оттенков одинаково провозглашает формулу идеализма: esse = percipi, sein = Bewusstsein [Быть <значит> быть воспринимаемым (лат.); бытие =
сознание (нем.).].
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем
сознании непосредственным и в этом смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение между
общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного
сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного
сознания из отношения, заложенного в религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
Здесь возникает и
общий вопрос: насколько и в каком смысле является софийным то трансцендентальное или логическое
сознание, исследованием которого больше всего занималась и занимается новая философия?
У Юма она имела субъективно-человеческое значение — «быть для человека», у Беркли получила истолкование как действие Божества в человеческом
сознании; у Гегеля она была транспонирована уже на язык божественного бытия: мышление мышления — само абсолютное, единое в бытии и
сознании [К этим
общим аргументам следует присоединить и то еще соображение, что если религия есть низшая ступень философского
сознания, то она отменяется упраздняется за ненадобностью после высшего ее достижения, и только непоследовательность позволяет Гегелю удерживать религию, соответствующую «представлению», в самостоятельном ее значении, рядом с философией, соответствующей «понятию».
Принес
сознание конфликта личности и мировой гармонии, индивидуального и
общего, неразрешимого в пределах истории.
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее
сознание, что есть в глубине души живое
общее сосредоточие для всех отдельных сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое
сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его вере».
Однажды Соловьев прочитал ей чеховский рассказ «Припадок», в котором, как известно, студент впервые попадает в публичный дом и потом, на другой день, бьется, как в припадке, в спазмах острого душевного страдания и
сознания общей виновности.
Наташа тогда еще мало участвовала в
общих беседах, больше молчала, но впоследствии, когда мне приводилось видеться с нею уже после смерти А. И., в ней я находил и его духовную дочь, полную
сознания — какого отца она потеряла. И чертами лица она всего больше походила на него.
Человеческий род механически подчинил себе человека, поработил его своим целям, заставил служить его своему благу, навязал ему свое
общее и как бы объективное
сознание.
Отвлеченный рационализм в самой постановке проблемы знания породил эту оторванность от бытия, но сам рационализм был более чем ошибкой
сознания, был тяжелой и
общей болезнью человеческого духа.
Время этого настроения ушло безвозвратно, и уже сознательная юность моего поколения была захвачена разъедающим, тяжелым, но творческим
сознанием общей ответственности…
Я терял уже
сознание и готов был упасть в обморок или помешаться — как вдруг вбежала Параша, которая преспокойно спала в коридоре у самой нашей двери и которую наконец разбудили
общие вопли; по счастию, нас с сестрой она расслышала прежде, потому что мы были ближе.
Ей было это очень неприятно. Разделение
общего горя с близким человеком умеряет его тяжесть.
Сознание, что другой близкий человек также несчастлив, составляет почему-то сладкое утешение в несчастьи. Недаром говорит пословица; на людях и смерть красна.
Минут через десять помощник пристава с лицом, выражавшим
сознание исполненного, хотя и неприятного служебного долга, вышел из кабинета, сделал снова как и при входе,
общий поклон всем сидевшим в столовой в удалился, бряцая шпорами.
Изредка, время от времени, в полку наступали дни какого-то
общего, повального, безобразного кутежа. Может быть, это случалось в те странные моменты, когда люди, случайно между собой связанные, но все вместе осужденные на скучную бездеятельность и бессмысленную жестокость, вдруг прозревали в глазах друг у друга, там, далеко, в запутанном и угнетенном
сознании, какую-то таинственную искру ужаса, тоски и безумия. И тогда спокойная, сытая, как у племенных быков, жизнь точно выбрасывалась из своего русла.
Этика принуждена дать двойной ответ на вопрошание о войне: должно стремиться всеми силами к предупреждению войны, к укреплению нравственного
сознания, неблагоприятного для войн и осуждающего их, к созданию социальных условий, не вызывающих необходимости войн, но, когда война началась и ее уже нельзя остановить, личность не может сбрасывать с себя ее бремя, выйти из
общей ответственности, из круговой поруки, она должна принять на себя вину войны во имя высших целей, но изживать ее трагически, как ужас и рок.
Но эту дырочку
сознание, средне-нормальное и средне-общее
сознание пытается закрыть, и тогда трудно человеку обнаружить все запасы творческой энергии и все присущие ему дары.
—
Общее — устроить себе свою религию и мораль… В
сознании людей существует известное число великих истин, которые и уподобьте вы в вашем воображении цветным, прозрачным камешкам калейдоскопа. Вам известен этот инструмент?
Сознание подчинено закону, который знает
общее и не знает индивидуального.
Это была иллюзия, хотя и имеющая связь с глубокой темой H. Федоров хотел победить смерть, обратить время, изменить прошлое путем «
общего дела» активного воскрешения Это была великая и христианская идея, но она не была достаточно связана с проблемой личности и свободы, с проблемой победы
сознания над объективацией.
Мужик остановил, и Степана Трофимовича
общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это
сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.
В марксистском
сознании нет ничего органического, никакого признания реальности
общего, сверхличного (в нем нет и признания реальности личного).
Сущность эта прежде всего в революционном переходе от
сознания, для которого мораль есть послушание серединно-общему закону, к
сознанию, для которого мораль есть творческая задача индивидуальности.
Оба одиноки, знакомых не имеют, кроме тех, с которыми встречаются за
общим трудом, и оба до того втянулись в эту одинокую, не знающую отдыха жизнь, что даже утратили ясное
сознание, живут они или нет.
Прерогативы власти — это такого рода вещь, которая почти недоступна вполне строгому определению. Здесь настоящее гнездилище чисто личных воззрений и оценок, так что ежели взять два крайних полюса этих воззрений, то между ними найдется очень мало
общего. Все тут неясно и смутно: и пределы, и степень, и содержание. Одно только прямо бросается в глаза — это власть для власти, и, само собой разумеется, только одна эта цель и преследуется с полным
сознанием.
Я мог бы привести здесь примеры изумительнейшей выносливости, но воздерживаюсь от этого, зная, что частные случаи очень мало доказывают.
Общее настроение общества и масс — вот главное, что меня занимает, и это главное свидетельствует вполне убедительно, что мелочи управляют и будут управлять миром до тех пор, пока человеческое
сознание не вступит в свои права и не научится различать терзающие мелочи от баттенберговских.
Одно это
сознание давало Серебряному возможность переносить жизнь, и он, проходя все обстоятельства своего прощания с Еленой, повторяя себе каждое ее слово, находил грустную отраду в мысли, что в самом деле было бы совестно радоваться в теперешнее время и что он не отчуждает себя от братий, но несет вместе с ними свою долю
общего бедствия.
Сознание своего назначения, включающее в себя закон самоотречения, не имеет ничего
общего с наслаждением жизнью.
Что заставило предоставить некоторые права гласности, которой прежде так боялись, — что, как не
сознание силы того
общего протеста против бесправия и произвола, который в течение многих лет сложился в общественном мнении и наконец не мог себя сдерживать?
В эти глухие тридцать лет там, на Западе, эмиграция создала своих историков, поэтов, публицистов, голоса которых громко и дружно, на всю Европу, раздавались в защиту польского дела, и эти голоса подхватывались чуждыми людьми других национальностей, усилившими
общий негодующий хор, а мы все молчали и молчали, и с этим молчанием в наши «образованные» массы, мало-помалу, но все более и все прочнее проникало
сознание, что правы они, а виноваты мы.
Бездействие, нега и чистота воздуха,
сознание достигнутой цели, прихотливый и небрежный разговор с приятелем, внезапно вызванный образ милого существа, все эти разнородные и в то же время почему-то сходные впечатления слились в нем в одно
общее чувство, которое и успокоивало его, и волновало, и обессиливало…
Он все забыл и, ожидая чего-то, проталкивался вперед, опьяненный после одиночества
сознанием своего единения с этой огромной массой в каком-то
общем чувстве, которое билось и трепетало здесь, как море в крутых берегах.
Люди эти утверждают, что улучшение жизни человеческой происходит не вследствие внутренних усилий отдельных людей
сознания, уяснения и исповедания истины, а вследствие постепенного изменения
общих внешних условий жизни, и что потому силы каждого отдельного человека должны быть направлены не на
сознание и уяснение себе и исповедание истины, а на постепенное изменение в полезном для человечества направлении
общих внешних условий жизни, всякое же исповедание отдельным человеком истины, несогласной с существующим порядком, не только не полезно, но вредно, потому что вызывает со стороны власти стеснения, мешающие этим отдельным людям продолжать их полезную для служения обществу деятельность.
Стоит людям только понять это: перестать заботиться о делах внешних и
общих, в которых они не свободны, а только одну сотую той энергии, которую они употребляют на внешние дела, употребить на то, в чем они свободны, на признание и исповедание той истины, которая стоит перед ними, на освобождение себя и людей от лжи и лицемерия, скрывавших истину, для того чтобы без усилий и борьбы тотчас же разрушился тот ложный строй жизни, который мучает людей и угрожает им еще худшими бедствиями, и осуществилось бы то царство божие или хоть та первая ступень его, к которой уже готовы люди по своему
сознанию.
Образованные люди высших классов стараются заглушить всё более и более выясняющееся
сознание необходимости изменения настоящего строя жизни, но жизнь, продолжая развиваться и усложняться в прежнем направлении, усиливая противоречия и страдания людей, приводит их к тому последнему пределу, дальше которого идти нельзя. Такой последний предел противоречия, дальше которого идти нельзя, есть
общая воинская повинность.
Решает этот вопрос бесповоротно и безапелляционно религиозное
сознание или совесть каждого отдельного человека, перед которым невольно с
общей воинской повинностью становится вопрос о существовании или несуществовании государства.
Мы все знаем и не можем не знать, если бы даже мы никогда и не слыхали и не читали ясно выраженной этой мысли и никогда сами не выражали ее, мы, всосав это носящееся в христианском воздухе
сознание, — все, всем сердцем знаем и не можем не знать ту основную истину христианского учения, ту, что мы все сыны одного отца, все, где бы мы ни жили и на каком бы языке ни говорили, — все братья и подлежим только одному закону любви,
общим отцом нашим вложенному в наши сердца.
Противоречия эти выражаются и в экономических и государственных отношениях, но резче всего это противоречие в
сознании людьми христианского закона братства людей и необходимости, в которую ставит всех людей
общая воинская повинность, каждому быть готовым к вражде, к убийству, — каждому быть в одно и то же время христианином и гладиатором.
Свободное претворение самых высших умозрений в живые образы и, вместе с тем, полное
сознание высшего,
общего смысла во всяком, самом частном и случайном факте жизни — это есть идеал, представляющий полное слияние науки и поэзии и доселе еще никем не достигнутый.